[an error occurred while processing this directive]
Иегуда Пэн

В начале 80-х гг. XIX в. среди студентов Академии Художеств было немало евреев. Некоторые из них, например Илья Гинцбург (1859 - 1939), Моисей Маймон, Мария Дантон (I858 - 1932), со временем приобрели широкую известность. Начальство высших учебных заведений в России, как правило, относилось с неeдоверием и подозрительностью к студентам-евреям, а, с другой стороны, в самой студенческой среде антисемитизм был довольно распространенным явлением. Все это заставляло студентов-евреев держаться сплоченно и даже, в известной мере, обособленно. Во всяком случае, они все были знакомы между собой. Пэн без труда свел знакомства с евреями-академистами и, безусловно, оказался вовлеченным в круг тех проблем, которые волновали тогда еврейскую художественную молодежь.

В то время молодые художники-евреи в своем творчестве почти не осознавали специальных национальных задач, а главную свою цель они видели в "служении искусству" в "общечеловеческом смысле". Не случайно, что их работы этого периода целиком соответствуют академическим требованиям. Позицию первых еврейских художников в России, вероятно, отчетливее всего выразил Мордехай-Цви Мане, друживший с Пэном, с которым они одновременно поступили в академию. Как художник Мане подавал большие надежды, писал также стихи на иврите, а кроме того, он был корреспондентом некоторых еврейских газет и журналов, где, в частности, публиковались его статьи об искусстве. В письме одному из своих друзей Мане писал: "Вся цель моих статей о живописи - возбудить в наших единоверцах любовь к изящным искусствам, популяризировать сведения о них. Мы все еще ищем во всем материальной пользы и, прежде всего - пользы национальной, забывая о том, что еврей - человек, и что в силу этого ему надлежит любить искусство и знание, хотя бы оно не имело отношения к еврейской национальности".

В то же самое время существовали факторы, которые не могли не разрушить безмятежно-идиллический "эстетизм". Сама российская действительность эпохи царствования Александра III с волной погромов, ужесточением антиеврейского законодательства и ростом бытового антисемитизма заставила еврейскую интеллигенцию критически переосмыслить свои прежние позиции и представления о задачах национально-культурного развития. К концу 80-х гг. прошлого столетия поворот к национальной проблематике становится все более явственным и в творчестве художников-евреев в России. В этом процессе важная роль принадлежала В.В.Стасову (1824 -1906), страстному апологету идеи национального, в частности еврейского, искусства. Его девиз служения народу в контексте исторических коллизий российского еврейства приобретал для художников-евреев вполне определенную направленность - служение своему собственному народу.

Стасовские воззрения на национальное искусство во многом разделял и П.П.Чистяков (1832 - 1919), в классе которого учился Пэн. В истории русского искусства П.П.Чистяков известен не только как замечательный художник, но, прежде всего, как талантливый педагог. В течение двадцати лет, с 1872 по 1892 г., он занимал должность адъюнкт-профессора живописи в академии, и за это время его школу прошли И.Репин, И.Аскназий, М.Врубель, В.Серов, В.Суриков, всегда с большой любовью и уважением отзывавшиеся о своем наставнике. Его педагогическая система далеко выходила за рамки академической доктрины и для своего времени может быть признана новаторской. Строго требуя от своих учеников постоянного совершенствования технического мастерства, Чистяков как подлинный педагог свою главную задачу видел в создании условий для развития творческой индивидуальности и поощрял любое, пусть даже самое скромное, дарование. Поэтому в его мастерской установилась доброжелательная., творческая атмосфера, что выгодно вьделяло ее среди многого, что было тогда в академии. Пэн в своих воспоминаниях о Чистякове особо подчеркивает, что "он был в отношениях к студентам иитернационален". Сам Чистяков всегда выражал уверенность, в том, что "в России для искусства, особенно для живописи, благодатная почва', подразумевая под этим своеобразие творческого дарования различных народов, населявших Российскую Империю. В программе национального искусства, чрезвычайно актуальной для художественного сознания в России последней четверти ХIХ в., происходит своего рода "реабилитация" бытового жанра. Правда, жанровая картина существовала всегда, даже во время расцвета классицизма, но в академической "иерархии" высшую ступень занимали произведения исторические, а жанровая картина считалась явлением более низкого порядка. Выдвижение бытового жанра на видное место (как, впрочем, и других непривилегированных до тех пор родов живописи - пейзажа, например) в первую очередь в творчестве передвижников изменяет и представления об исторической картине, как она мыслилась в системе классического академизма. С другой стороны, бытовой жанр в ту эпоху наиболее соответствовал принципам реалистической эстэтики с ее установкой на документализм и требованием "ежедневной, непритворной и неприбранной правды" (В.В.Отасов). Таким образом, "народным", "национальным" оказывалось искусство, правдиво отображавшее "народную жизнь" в ее истории и повседневных проявлениях.

Все это, конечно же, может быть принято лишь как частичное объяснение того интереса к жанровой живописи, который возникает у художников-евреев в России с конца 80-х гг. XIX в., того значения, какое имеет изображение еврейского цационального быта в творчестве Пэна, известногo в качестве "еврейского бытописателя". Несмотря на самый общий характер этих наблюдений, они, тем не менее, представляются мне принципиальными для понимания той атмосферы, в которой происходило формирование творческой личности Пэна как Национального художника, важным тем более, что его работ, определенно датируемых годами учебы в академии не сохранилось. Известно всем лишь несколько натурных рисунков этих лет, выполненных вполне уверенно и профессионально.

По окончания натурного класса в 1885 г. Пэн был награжден второй серебряной медалью. Однако в силу того, что, не сдав экзамены по общеобразовательным дисциплинам, Пэн во втором полугодии того же учебного года мог посещать занятия в академии только как вольнослушатель, он должен был довольствоваться лишь малой поощрительной медалью. В октябре 1885 г. состоялся экзамен, на который Пэн представил свои летние работы и вскоре получил диплом неклассного художника. В академии он пробыл еще год, закончив в 1886г. научный курс. Затем Пэн вернулся в Ново-Александровск, откуда в поисках заработка перебрался в Двинск и, наконец, в Ригу, где познакомился с бароном Н. Н. Корфом, который пригласил художника на работу в свое имение около Крейцбурга, местечка, расположенного, примерно, на полпути между Витебском и Двинском. По воспоминаниям Пэна, его приезд в имение был встречен местными евреями с большим воодушевлением, так как они были убеждены, что это приехал сам барон Гирш из Австрии, чтобы выкупить их и отправить в Аргентину. Можно полагать, что в Крейцбург Пэн приехал в 1891г. и прожил там пять лет. Хотя сам Пэн считал эти годы потерянными, потому что писал в основном портреты по фотографиям, все же это время - важный этап в жизни художника. В том же году, когда Пэн приехал в имение барона Корфа, И.Репин приобрел усадьбу "Здравнево" близ Витебска. В мае 1892 г. он перебрался туда с семьей и прожил там (с перерывами на зиму) до 1896г. Репин был знаком с Пэном еще до Академии Художеств и лестно отзывался о работах своего младшего товарища. Пэн неоднократно бывал в Здравнево, а Репин навещал Пэна. В самом Витебске жил широко известный тогда пейзажист Ю.Клевер (1850 - 1924), также выпускник Петербургской Академии. Можно не сомневаться, что Здравнево, куда в гости к Репину приезжали многие художники, в том числе из Витебска, было тем местом, где Пэн мог завести новые знакомства среди своих коллег. Таким образом, даже живя в Крейцбурге, он не был оторван от новостей художественной жизни и не лишен "профессионального" общения. С другой стороны, Пэн в эти годы мог установить в Витебске и деловые контакты, найти покровителей и меценатов из местной еврейской буржуазии. Однако Пэн, покинув Крейцбург, пытался сначала устроиться в Петербурге и в марте 1896г. получает паспорт для "постоянного проживания" в российской столице. Но судьба его решалась в Витебске: вероятнее всего, витебские друзья и доброжелатели склоняли его к возвращению, обещая помочь открыть частную рисовальную школу, о чем Пэн давно мечтал, и хлопотали в официальных инстанциях, так как для этого требовалось формальное разрешение губернатора и столичного начальства. Реальная возможность открыть школу, что обеспечило бы стабильный заработок и нормальные условия для творчества, для Пэна явилась решающим аргументом в пользу его переезда в Витебск.


Предыдующая страница -2   1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   Следующая страница -4

[an error occurred while processing this directive]